Расхожую фразу, что в России две беды – дураки и дороги, как утверждают специалисты, Николаю Васильевичу Гоголю приписал сатирик Михаил Задорнов. Во всяком случае, классик этого точно не говорил.

Я не могу сказать за всю Россию, как Марк Бернес за всю Одессу, но с полной уверенностью отвечу за моё родное Подмосковье. Примерно каждые три-четыре года на этих благословенных землях приключается настоящая беда. И называется она так: урожай яблок.

Когда мои родители примерно полвека назад купили дом в деревне, на участке росли четыре яблони. В сортах яблонь я разбираюсь слабо, кажется, это были два штрифеля и два белых налива. Папа и мама – тоже не знатоки. Мать у меня совсем городская, а отец, хотя и с деревенскими корнями, родом из села Выездного Арзамасского района Горьковской области, тоже в яблоках не разбирался. Что объяснимо: после войны, когда он рос, было не до яблок. Потому что яблоки – баловство, ими не наешься, от них только в нужник бегать.

Тут на минутку отвлекусь от яблок. Это необходимо.

Моя выездновская бабушка знала две сельскохозяйственные культуры – картошку и репчатый лук. Картошку – потому что ей можно конкретно наесться, хотя бы ненадолго, а лук – потому что его принимал колхоз.

Вы когда-нибудь пробовали настоящий арзамасский лук? Если нет, то вы не знаете, что такое дао. Или так: вы не знаете, что такое нирвана. Или ещё так: вы не знаете, что такое подлинное экзистенциальное напряжение.

В детстве я бывал пару раз в Выездном. Ездили с отцом на его малую родину.

Помню, сидим за столом с бабушкой Марьей Николаевной, бабой Машей. Она, кстати, родом из-под Саратова. Во время голода в Поволжье с малолетними детьми перебралась сюда, в Выездное. На столе – нарезанный чёрный хлеб, тарелка с дымящейся варёной картошкой, блюдце с подсолнечным маслом, солонка и луковица. Пока не чищенная. В окошке – яркое июльское солнце, и луковица размером с богатырский кулак цвета отлакированной липы – как будто светится изнутри. Баба Маша не торопясь чистит луковицу. Шелуху кладёт горочкой на скатерть, горочка шелухи на солнце – как костерок.

– Гайдарка слопает, – говорит.

Гайдарка – это огромный жирный хряк. В Арзамасе и Выездном всё связано с Аркадием Гайдаром, значит, и хряк должен быть связан – его и назвали в честь писателя. Безо всякой иронии.

Дальше бабушка разрезает луковицу на четыре части и руководит:

– Бери картоплю и в подсолнухе ложкой мни.

Беру «картоплю», мну её в «подсолнухе».

– Тяпериче бери лепездок с четвертушки-то.

– Чего бери?

– Эх, Москва ты сыроштанная…

Бабушка берёт «лепездок с четвертушки», кладёт передо мной – мерцающую перламутровую лодочку.

– Сыпь тудома соляную щепотку-то.

Я уже понимаю и «тудома», и «соляную щепотку». Сыплю.

– Хлеб бери-кусай. Да много-то сразу не кусай – кишка слипнется.

Я кусаю. Немного, аккуратно – как мой покойный пёс Бублик брал колбасу с ладони. Куртуазно – как француз эпохи Людовика XIV. Хлеб сладкий, пахучий, вязкий – как будто от медовой соты откусил.

– Тяпериче ложку картопли. Только много-то сразу не ешь – попка лопнет.

Я жую картошку с хлебом. Господи, как же хорошо! Будто в школу разрешили не ходить.

– Слопал?

– Слопал.

– Тяпериче выдохни.

– Чего?

– Выдохни, говорю. Только всё выдохни. Как насос.

Я выдыхаю, как насос.

– Тяпериче лепездок бери-жуй. Только быстро жуй, как заяц редьку.

Я быстро жую. Во рту – сладостный огонь. Дёсны холодеют и немеют, язык горит. Слёзы счастья на глазах. Я чувствую, что у меня блаженно вспотели уши и затылок. В сердце – восторг. Такой был, когда я на уроке физкультуры первым в классе пробежал стометровку. Почему-то вспоминается из какого-то фильма про войну – «русские не сдаются!».

– А тяпериче ещё картопли. И – хлеб. Да много-то не бери – пузо треснет.

Я жую. Бабушка учит:

– Вот так всегда делай, внуча. Начинай всегда с хлеба. Это как с утра штаны надел. Потом – картопля с подсолнухом. Чтоб согреть пузо. Как баню протопить. И попариться. Потом – выдохнул! Видел, как дураки дядьки водку пьют?

– Видел. Они перед выпить «фу!» говорят. А потом пьют и морщатся, как бульдожки. И кулаком себя в нос бьют.

– Бульдожки и есть. Вот и ты «фу» говори. Только после вместо водки этой пагубы ты – лепездок с соляной щепоткой. Это как в бане с веником. Парился в бане с веником?

– Парился.

– Нравится?

– Нравится.

– Вот и молодец. А потом ещё попарился картоплей – и хлеба. С хлеба начал – хлебом кончил. Первый хлеб – он как здравствуйте. Последний – как до свидания. И так, внуча, три раза. И больше не надо. Облопаешься – пуп надсадишь. Будет пузо – как у Гайдарки. Ну, внуча, давай-ка второй раз – от хлеба до хлеба…

С тех пор полвека я так и стараюсь питаться. По крайней мере, ничего вкуснее мне есть не доводилось.

Однако возвращаюсь к яблокам. Когда мы стали осваивать участок, сдуру насажали ещё яблонь. Без разбору. Ещё белый налив, ещё штрифель, мельбу, китайку, пару каких-то неясных яблочных дворняжек. Грушовка московская и антоновка, к счастью, не прижились.

Это сейчас я говорю «к счастью», потому что лучше многих понимаю: богатый урожай яблок – это беда.

Может быть, жители Москвы и Подмосковья помнят, как несколько лет назад случился такой фантастический урожай. Сначала всё вроде бы обстояло отлично. Весь яблоневый сад – словно разноцветные средневековые шпалеры. Розовые, оливково-зелёные, багряные, не хуже заката перед дождливым днём, янтарно-жёлтые. Карнавал цветов. Колористический хорал. Потом, где-то в середине августа, начинается яблокопад. Это похоже на дождь. Сперва – первые редкие капли, потом всё чаще и чаще. И наконец – яблочный ливень!

Первые падающие яблоки радуют. Представляете, как зрелый белый налив, словно пудовая гиря, бухается об землю. Кажется, что где-то глубоко под землёй что-то взорвалось. И – гул по всему саду. А если яблоко падает в ночной тишине – даже мерещится эхо.

Мы начинаем собирать яблоки. Сушим, варим варенье, закручиваем компоты. Что-то укладываем в коробки, прокладывая газетами. Увозим в Москву. Пытаемся раздавать друзьям-знакомым. Но у большинства этих яблок у самих – как китайцев в московских вузах.

Помню, приехал я в деревню в конце сентября. Ужас! Гнилых яблок на земле чуть не по колено. Ходить по ним можно только в резиновых сапогах. Ходишь, чавкаешь ногами, как Гайдарка, царство ему небесное. Тревожный запах сладкого тления. Тушки обожравшихся ос на яблоках. Я стал метаться, сгребать яблоки совковой лопатой в кучи. Ну и куда всё это девать на следующий год?

Тогда я поступил так. Первым делом наварил картопли. Налил подсолнуха в блюдце. Разрезал луковицу на четвертушки. Всыпал соляную щепотку в лепездок. Нарезал бородинского хлеба. Для храбрости, прости баба Маша, всё-таки выпил стопку водки, сказав перед этим «фу!», а затем, поморщившись, как бульдожка, и побив себя кулаком в нос, пустился во все тяжкие по следующей схеме: хлеб, картопля с подсолнухом, соляной лепездок, снова картопля, хлеб… И так – три раза. Последние два – без «фу!» и без «бульдожки».

И пошёл копать ямы.

За выходные выкопал семь ям где-то три на три и в три штыка глубиной. Всё по три – в память Марьи Николаевны.
Справился.

Это было нелегко. Под Москвой земля – точно замороженный пластилин. То красный, то белый. Засыпал яблоки в ямы. Не все. Но всё-таки больше половины. У самой большой ямы вбил кол, к нему прибил фанеру, на которой написал красной нитрой: «Русские не сдаются!»

На следующий год приехал – кол с фанерой стоят.

Наверное, это единственный героический поступок, который я совершил в своей жизни. Мои дао, нирвана и экзистенция.