Когда у приятельницы нелады в семье или на работе – поругается с мужем или начальником, – она идёт в посудный магазин. Успокаивает нервы, расслабляется. Ровесницы её поймут. Женское царство-государство: хрупкая белизна фарфора, кристальная прозрачность стекла, тёплая матовость керамики – всё это позванивает, переливается в огнях витринной подсветки.

Нынче залежи сервизов и хрусталя, оставшиеся от мам, свекровей и бабушек, лежат в коробках на балконах. А раньше посудное великолепие выставлялось на праздничный стол, в остальные же дни в неприкосновенном виде украшало сервант. Это был символ достатка, домашнего уюта и связей в торговом мире. Хозяев переполняла глубокая тихая гордость: вот, умеют доставать, вертеться. Умеют жить.

– Да что вы врёте, очерняете советскую действительность? Всего было вдоволь, и мы были счастливы!

Судя по возрасту, рьяные защитники социализма в то время ещё тихо сидели по маминым животикам. В чём соглашусь: мы были счастливы. И приятельница, которая говорит, что в Советском Союзе скакали четыре всадника – Дефицит, Очередь, Блат и Враньё, – подтверждает: да, были молоды и счастливы!

Как бы там ни было, мы жили в могучем, надёжном, настоящем государстве. Выверялось, оттачивалось каждое слово, каждый самый малый шаг, потому что осознавалась ответственность за громадную страну.

Так значит, говорите, СССР производил только галоши?

Знакомьтесь: мои кухонные старожилы. Нарядная ярко-красная электромясорубка, доставшаяся от мамы. Хочешь – кроши капусту с морковкой, хочешь – штампуй узорчатые печенья, хочешь – руби мясо и режь лапшу.

Кухонный комбайн: блендер, кофемолка, овощерезка. Сколько выброшено китайского барахла, сколько нервов потрачено в попытках вернуть в магазины брак, сколько сломалось пластиковых одноразовых деталей. А мой агрегат с железными закалёнными ножами и винтами ужасающе ревёт, как бензопила в «Техасской резне», но работает!

Массажёр «Чародей» с подогревом, кучей насадок и регулятором частоты. Упругий спиральный шнур растягивается на полкомнаты – а не эти вот китайские огрызки, которыми не дотянешься до розетки.

Подольской швейной машинке семьдесят лет, юбилей. Уже локтями дерево протёрлось – а тьфу-тьфу, строчит как по маслу.

Газовая плита служила бы не охнула, да газовики с ножом к горлу: меняй да меняй. Даже в перестройку промышленность на последнем издыхании, по инерции продолжала выдавать советское качество.

Ещё был патефон: серый перламутр, круглый диск подбит малиновым фетром. Тяжёлые угольно-чёрные пластинки крутились, покачивались, шипели:


На смену патефону пришла красавица «Ригонда», радиола на тонких козьих ножках, с изумрудным огоньком. Четыре лысых человечка – в садике вши, и нас стригут под машинку – крутят ручку настройки, заворожённо ловят звуки Большого мира, «шарят в эфире». Мы толсто закутаны кто во что горазд: в избе прохладно. Мама протопила печку и убежала до вечера на работу.

Бревенчатые стены, железные койки. Вместо абажура – отражатель автомобильной фары. Сама изба затерялась среди снегов, а нам чудились далёкие города в огнях, другая, блестящая, волшебная жизнь: мы туда попадём, когда вырастем.

Вот мы сидим вокруг стола и макаем ломтики хлеба в кружку со взболтанным яйцом. Нас четверо, а яйцо одно: зимой куры плохо несутся.

Мы растём, и всё время хочется есть. Я сижу на первой парте, прямо перед моим носом на учительском столе яблоко – огромное, жёлто-розовое. Я вонзаю в него зубы, брызгает сок, я жмурюсь, и трясу головой, и стону от наслаждения – мысленно, в мечтах. Яблоко было из папье-маше, муляж.

Звонок на перемену, и мы, сцепившись паровозиком, бежим на первый этаж. Там на столах ждёт накрытый чай, невкусный, несладкий, сверху кисловатые булочки, отсыревшие от горячей воды. Ничего, уминали за милую душу. А половина учеников оставались и смотрели нам вслед – у них мамы и папы за чай не платили.

Когда уроки сделаны, мы с братишками лезли на печь и предавались разнузданным фантазиям.

– Представьте, мы идём по городу, а он вымер. Пусто! И в магазинах никого!

– Я бы забрался и ириски ел-ел, пока не лопнул.

– А я бы набрал компот из черешни. Открыл одну банку, съел, открыл вторую банку – съел, открыл третью – съел, всё бы до капельки вытряс и облизал.

А я, а я… У маленьких мародёров кружатся головы.

– Если бы я был волшебником, засыпал бы дом чищеными жареными семечками, в метр толщиной, и залил лимонадом! Нырял бы с печки, как в бассейн, и ел семечки горстями!

А газировка тогда была вку-усная! На живой апельсиновой цедре, на пряных травах, шипела, вскипала, пузырьками шибала в лицо, аж в носу дымилась! Нынче не то: углекислоту экономят, что ли… В общем, ситро было слаще, небо синее, трава зеленее.

В третьем классе задали сочинение: «Что бы ты сделал, будь у тебя волшебная палочка?» У всех ответ был в том духе, что попросили бы конструктор, заводную машинку, пупса, коньки и пр. А я написала: «Оживила бы Ленина!» Меня хвалили на педсовете, а мама и папа с опаской на меня посматривали: что можно ждать от этого идейного ребёнка?

Вот пишу про волшебство и желания, а услужливая реклама в интернете тут как тут: «Волшебные палочки. Оптом и в розницу. Цена низкая».

У нескольких одноклассниц невиданные круглые прозрачные пеналы. В них такие рисовальные штучки, называются фломастеры. Какой они оставляют блестящий, жирный, яркий след! Это тебе не химический карандаш, который слюнишь, и рот синий, как от черёмухи.

И новогодние короны у этих девочек не громоздкие ватные с битыми стекляшками, а тонкие, резные, в блёстках, как у настоящих Снегурочек.

У всех на груди крупные жестяные октябрятские звёздочки, а у этих девочек фартучки украшают маленькие прозрачные живые малиновые огоньки. И в стеклянных звёздчатых окошках малютка Ильич прелесть какой пухленький, кудрявый, хорошенький!

Весь класс шаркает в растоптанных подшитых валенках, а у тех девочек войлочные сапожки плотно облегают ножки. И воротнички не сатиновые, пожелтелые от утюга, а какие-то удивительные, тугие, морозно-кружевные. Называется – гипюр.

Это я к тому, что никогда люди не будут одинаковыми, как горошины в стручке. Можно ввести единую школьную форму, но любящие мамы всегда найдут, как отличить своих кровинок. У кого-то была «лапка» в городском ОРСе (отделе рабочего снабжения). У нашей мамы – в местном уценённом магазине, там работала её ученица, – ну и обновки соответствующие. А у кого-то «лапки» не было нигде, и они ходили в кофтах, подвязанных на локтях шерстью не в цвет: пряжа считалась дефицитом.

И какие-нибудь импортные сапоги с чёрного хода воспринимались не менее остро и болезненно, чем сегодня – вывоз миллиардов. Масштаб не играл роли. Несправедливость – она и есть несправедливость.

А учебник истории обещает коммунизм в 1980 году. Эх, как долго ждать, целых десять лет! Бесплатные квартиры, столовые, санатории. Бесплатные проезд и электричество. Домовые кухни и прачечные обещают освободить женщин от домашнего труда. Произойдёт смычка города с селом. Вместо возни с кроликами, навозом и картошкой станем ходить в театры. А ещё нас ждут отмена налога и самая короткая рабочая неделя в мире – 35 часов! Как тебе такое, Джон Кеннеди?

А ведь программа для нашей богатейшей страны вовсе не выглядела утопической – ни в те годы, ни в тучные двухтысячные, когда нефтедоллары буквально сыпались с неба.

Наверно, сыпались не туда. На разные дворцы и прочие глупости, которым позавидовала бы нищебродка Анна Иоанновна с её убогим ледяным домом. Мы, пионеры, от возмущения подпрыгивали за партами, стучали по лбу. Вот на какое царское самодурство грохались деньжищи – в то время, когда бедные детишки умирали без медицинской помощи! И мы горячо сочувствовали народным бунтарям Степану Разину и Емельяну Пугачёву.

Кстати о нефти. Мама преподавала географию, и у нас дома хранились большие плоские коробки «Природные ископаемые СССР». Откроешь – внутри кассеты с гнёздышками. Чёрная маслянистая жидкость плескалась в запаянной пробирке. Ещё в ячейках были кусочки каменного угля, мрамора, гранита, горного хрусталя, пластинки слюды (пальцы от неё невкусно пахли), ещё какие-то серые, голубые и розовые кристаллики. Мутный янтарь, на сломе прозрачно-медовый, как мамина брошка. Вулканический пепел. Братишка отковырнул пробку, понюхал – и нечаянно вдохнул, насилу откашлялся! Пришлось подсыпать из печки – никто не заметил. Зола как зола.

Говорят, нет машин времени. Да есть же они – это фильмы. Советские душевные, глубокие, с умными и добрыми песнями, заставлявшие думать, сопереживать чужому горю, отличать правду от лжи, белое от чёрного.

Мы, семилетние, прилипали к экранам, где шли «Отцы и дети», «Война и мир», «Преступление и наказание». Вот прямо праздник: ура, на следующей неделе «Братья Карамазовы»! Дни и часы считали, когда рассядемся с блестящими глазами у телевизора. Не всё понимали, но сидели усердно, таращились в экран, напрягали до скрипа маленькие мозги.

Рыдали над «Хижиной дяди Тома»… Сегодня завсегдатаи «ТикТока» поставили бы на перемотку переживания старого негра. Где спецэффекты, динамика, где крутая концовка? И я, грешным делом, привыкаю к культурному фастфуду: разжуют и положат в рот.

Взрослее, развитее ли мы были нынешних сверстников? Нет, конечно. Кому из них придёт в голову играть в такую игру: сидеть на обочине и отгадывать, какой транспорт проедет по тракту следующим? Машина? Мотик? Велик? Проигравшему – щелбан.

«Бульдозер!» Вместо бульдозера из избы напротив выкатывается дряхлая старушка с батожком. Хохоту!.. Фанаты «Майнкрафта», «Доты» и квестов покрутят пальцем у виска: какое убожество! При этом мы, «убогие», смотрели и читали Гоголя, Достоевского, Чехова, Шекспира, Гюго. Я без памяти по очереди влюблялась то в Жюльена Сореля, то в Базарова, то в полковника Шабера…

Наше поколение воспитывалось на подвигах Данко и Павки Корчагина. Портреты вождей на стенах, песни строем, речёвки, красные гвоздики и бумажные голуби на палочках, книжки про самоотверженность – и что? Сдали СССР как пустую молочную стеклотару. Ломанулись на стадионы с Кашпировским, ударились в хиромантию, косяком пёрли в «МММ», распечатывали гороскопы, заряжали банки с водой – заряжали, заряжали, не отпирайтесь. Не удивлюсь, если и Малышеву до сих пор кое-кто смотрит.

Сегодня не пришёл школьный автобус – безобразие, нарушаются права! Закрыли богом забытую сельскую школу на семь учеников – шум на всю страну. Не установили пандус в многоэтажке, где живёт единственный колясочник, – летит гневное письмо Бастрыкину.

Когда мы учились в школе – инвалидов не было видно и слышно, сидели по домам. О школьных автобусах не мечтали. Были интернаты, куда свозили десятки деревенских ребят – и это не районы Крайнего Севера, а центр России, средняя полоса. В субботу их отпускали с уроков пораньше: чтобы успели затемно добраться до своих деревень и леспромхозов. Повезёт – на попутках, а иначе пешком по бездорожью. От домашних детей их можно было отличить по тишайшему поведению и тоске в глазах. И почти все они хуже учились.

Били ли учителя учеников? Маленьких – нет. Разве что самым отчаянным неслухам попадало указкой по мягкому месту, или прилетала оплеуха тетрадкой – и то только мальчикам. Тетради вкладывались в полиэтиленовые обложки, шлепок получался звонким. Было не больно, но обидно.

В пятом классе англичанка затеяла потасовку с хулиганом, пытаясь отобрать листок с «морским боем». Потянулась – у неё сверкнули тёплые голубые штанишки, вот это запомнилось.

В старших классах мы два-три раза были свидетелями спарринга между учителем и жертвой пубертата: они были уже в равных весовых категориях. Как-то раз наш выдержанный, элегантный математик потерял терпение и начал выдирать из-за парты великовозрастного оболтуса, тот вцепился в крышку. Всё это в молчании, только слышалось тяжёлое дыхание борющихся. Парта ехала по полу. Отодрал и тычками, как козу, погнал к двери.

На другом уроке учитель, тоже мужчина, подошёл к двоечнику и начал выламывать, выкручивать ему руки. Тот, понятно, сопротивлялся. Это нужно было постараться, чтобы вывести из себя мягкого, улыбчивого учителя-добряка.

К педагогам у меня остались самые нежные чувства.

– Почему нашу страну называют государством? Ведь государя давно свергли, – таким вопросом озадачиваюсь я на уроке истории.

– Потому что сегодня государь – это народ, – объясняет учитель. – Мы с вами и есть государи.

– И я государь?

– Вырастешь – будешь.

Двоечник Макаров пытается отвлечь внимание учительницы:

– А вот в Древнем Риме гонцам, приносящим плохую весть, рубили головы. Чё они такие тупые-то были? Я бы набрехал царю, что всё хорошо, и смылся по-тихому.

– Так, Макаров, не виляй, не морочь мне голову. Опять не сделал урок? Я не позволю вешать мне на уши лапшу. Единица, родителей в школу.

Из нашей учительницы получился бы прекрасный президент.