Лиза лежит на диване, кайфует под действием вещества, меняющего сознание. До этого она полночи, как оглашенная, стучала по клавиатуре, и весьма плодотворно, – кстати, также находясь под веществом, меняющим сознание.

Кто скажет, что пять чашек крепчайшего кофе не меняют сознание – пусть бросит в меня камень. Абсолютно всё вокруг нас можно отнести к веществам, изменяющим и расширяющим сознание. Разве тарелка горячего борща не погрузит нас в эйфорию, одарив жизнерадостным восприятием мира? Таблетка цитрамона и глоток простой воды перевернут мир вокруг человека, если до этого он умирал от головной боли или жажды. Не говоря уже о вине.

Вот это самые сладкие минуты – поставить последнюю точку, потянуться в кресле: «Ай да Лизка, ай да сукина дочь». Открыть бутылку красного сухого, выйти на балкон. Отхлёбывая из горлышка, смотреть сверху, как смертные граждане спешат на восьмичасовую работу. Закурить сигарету. После отключить телефон, залезть под пуховое как облачко одеяло и погрузиться в младенческий сон до полудня.

Лиза может себе позволить богемный образ жизни, для того и выходила замуж. Если быть до конца честной: тупо женила мужа на себе. Пошла на жертву во имя высокого искусства. Выбирала не она – выбирало творчество, и, в сущности, замуж выходило тоже оно.

Для настоящей художницы прочное семейное положение нужно, чтобы не терять драгоценное время, не отвлекаться на глупости – влюбляться, сходить с ума, рыдать по ночам, гореть в страстях. Беготня, телефонные звонки, случайные связи – это так хлопотно, затратно и непродуктивно. Эгоистическое и обидчивое искусство само ревниво владело Лизой, она всецело принадлежала ему, и оно не собиралось ни с кем ею делиться.

Лизе и её романам нужен был муж-папочка, муж-добытчик. Пускай попался не красавец и не олигарх, зато спокойно и надёжно. Муж не гонит работать, а тихо гордится: не у каждого жена писательница-романистка. Ну и пусть не издают: многих знаменитостей тоже долго отпинывали. Стивен Кинг, Джек Лондон, Джоан Роулинг…

Лизина подружка Ирэн – поэтесса, однокурсница. Они учились на филфаке – его называли факультетом невест. У той как раз на любовном фронте жарко, смешались в кучу кони, люди. Она просто купается в увлечениях, свиданиях и бурных расставаниях.

Ирэн может создать из ничего четыре вещи – шляпку, салат, скандал и стихотворение. Жаркие страсти не отвлекают, а, напротив, щедро питают её творчество, дают вдохновение. Стихи взрастают на них, как прелестные цветы на жирном навозе.

Главное – не перепутать часы и дни свиданий и имена любовников. Они так обижаются, если Васю назовёшь Колей. Смешные, из-за такой ерунды, ей-богу. Ирэн корчит гримаску, и ей это очень идёт. Ей вообще всё идёт. Вот почему поэтессы – всегда сексапильные красотки, а женщины-прозаики – все сплошь страшненькие дурнушки? Лиза вздыхает.

Ирэн совершенно не до того, чтобы следить за собой, она не опускается до этого. Она Божий глас, Господня свирель, проводник, через её стихи космос беседует с человечеством, и ей плевать, как она выглядит. Старушечьи юбки волочатся по полу, растянутые сиротские кофты сползают, трогательно обнажая лилейную шейку и нежные слабые ручки.

Лиза в красивом платье выглядит существом среднего рода рядом с Ирэн в старье и лохмотьях. Эти винтажные лохмотья мужчины мечтают немедленно сорвать, в отличие от модных платьев, прекрасно сидящих на Лизе. Сидят себе – ну и сидите дальше.

Ирэн называла себя – поэтка. Лизу прямо колбасило, резали слух все эти новомодные словечки: блогерки, модельерки, композиторки.

– Смысл унизительный: как бы есть настоящий редактор, а есть недоросшая редакторка.

– Не выдумывай, Лизхен. Помнишь, в институте у нас декан был по фамилии Глыба? Умер, – мысли у Ирэн скачут, как она сама по чужим постелям. – Это не настоящая его фамилия, на самом деле он Пыжиков или Мормышкин. Дурак. Помнишь, расписывался в зачётке огромными буквами: ГЛЫБА! Даже не верится – позавчера он мерил шагами мою спальню, декламировал Бальмонта, попивал коньяк. Лицо в бороде как в тёплой шубе, а сам щупленький, голенький.

– Боже, так ты и с деканом?

Ирэн посчитала Лизин вопрос риторическим. Лицо у неё погрустнело.

– Да-а, дела… Допустим, на календаре вторник, идёт гражданин по улице, ни о чём не подозревает – и в нём рвётся ничтожный сосудик. И уже в четверг он закопан на два метра в землю, и его гроб заливает глинистая вода. Бр-р… Это случится со всеми, только не со мной.

Лиза хмыкнула:

– С чего бы? Ты что, особенная?

– Особенная! – у Ирэн мерцали овальные глаза, расставленные так широко, что они разъехались на виски. Она похожа на экзотического зверька или инопланетянку. – Бог не попустит: во мне тысячи нерождённых задумок, замыслов, зачатков гениальных стихов. Мне ни в коем случае нельзя умирать! Я только что нашла единственного мужчину своей жизни. Это… Это… – она не могла подобрать слов. – Это слияние на таком уровне, физическом и духовном, взаимопроникновение и растворение до молекул, до атомов.

– Ой, Ирка, уволь!

– Неблагодарная, сколько я дала сюжетов для твоих романов! Ладно, открою тебе страшный секрет. У меня от него будет ребёнок. Правда, – Ирэн вздохнула, – у моего возлюбленного семья. Больная сумасшедшая безобразная жена, которая гирей висит у него на шее. Классика жанра.

Она подняла кофточку и погладила живот – впалый и фарфоровый, как блюдце. Скоро этот фарфор даст жизнь новому существу. Вздуется, перевьётся голубыми ручейками венок, оживёт, начнёт требовательно толкаться изнутри. Вот так, подружка. На каждое горлышко найдётся своя крышечка.

А ведь Лиза тоже начинала со стихов. В пятом классе написала поэму о рыбачке Марусе и каменотёсе Григории. Она сочиняла поэму днём и ночью, на уроках и дома, когда пасла гусят и шла в сельпо за хлебом, шевеля губами, как во сне. Однажды в поисках рифмы так задумалась, что свалилась в компостную яму, пришлось срочно топить баню.

Тётка, у которой жила сирота Лизка, нашла тетрадку с поэмой и, свернув трубочкой, несильно побила ею Лизку по кудлатой башке, приговаривая: «Мала романы писать, умишко слабенький, ещё тронешься!» Обливаясь слезами, юный автор… (ну ладно, Ирка, твоя взяла) юная авторка сожгла тетрадь в банной печи, вороша угли и чувствуя себя Гоголем.

От поэмы запомнилось четверостишие:


– Неплохо для маленькой девочки, пасущей гусей, – оценила Ирэн. И потом называла Лизу «прелестная Абель».

Тётка ругала Лизку за неуспеваемость, дёргала за волосы и тыкала носом в тетрадку с «писаниной», хотя, между прочим, сама была учительница. Тогда в деревне учителя не отличались от прочих сельчан и тоже держали огороды и скотину.

Суровое детство выковало из Лизки стойкого оловянного солдатика. Есть обласканные авторы – баловни судьбы, на которых не надышатся, которых с пелёнок подхватывают и всю жизнь несут на руках. Раскидывают перед ними сокровища Али-бабы: хочешь издаться – да не вопрос. Нужны впечатления – лови путешествия по всему земному шару. Ищешь продвижения, признания – к твоим услугам именитые критики, книжные ярмарки, встречи с читателями по всему миру, круглые столы, конференции.

Лиза публикуется в интернет-самиздате, каждое утро с содроганием открывает страничку. Нужно успеть стереть женские щипки и плевки, которые читательницы накидали в неё за ночь. Она стоит, и по ней стекают негодующие, сквозь зубы, комментарии: «Да кто ты такая, с суконным рылом?» «Всякое чмо смеет заниматься чистым искусством, оно – для избранных». «Грязь из-под ногтей вычисти!» «Иди гусей паси – самое тебе там место».

Если когда-нибудь у Лизы возьмут интервью, она начнёт так: «Я – гусиная пастушка».

Мужа клали в область на обследование. Он собирался в больницу трепетно, как Наташа Ростова на первый бал. Никогда до этого не лежал в больницах. Суетился, то и дело с испуганным лицом срывался: «Чёрт, забыл: у меня же сегодня анализы!»

В прихожей мешала пройти огромная дорожная сумка. Был составлен список: мыльно-рыльное, кружка-ложка, трусы-носки. Ноутбук, наушники, зарядные устройства. Тапочки, спортивный костюм, футболки – всё новенькое, ведь это больница!

Лиза тщетно объясняла, что в больнице не салон мадам Шерер, а шаркают стоптанными шлёпанцами люди в растянутых трениках. Кстати, на обследование он напросился сам после того, как слегка повышенная температура держалась неделю. Взгляд в потолок, лежал строгий, светлый и скорбный, положив руки поверх одеяла как покойник. О боже, я почти вдова, у мужа 37,2.

Вот тебе и муж-отец. Лиза чмокнула его в макушку, он потёрся носом о её руку.

– Лизок, я ведь тебе не безразличен? Ты не бросишь меня, если… вдруг что-нибудь серьёзное?

Глаза жалобные, собачьи, в них плещется животный ужас. Какие эти мужчины дурашки и трусишки.

Каждый рабочий день (вернее, рабочую ночь), вздыхая гулко, по-лошадиному, Лиза всовывает голову в затёртый хомут творчества. Никто не стоит над ней с хлыстом, не требует выдавать на-гора тонны строчек, не трезвонит из издательства: «Горит план, читатель ждёт!» Необъяснимая, неведомая сила заставляет её покорно и добровольно впрягаться в привычную упряжь.

Её романы – её дети. Писать в стол – то же самое, что запирать новорождённых в тёмный чулан. О них болело сердце, их требовалось пристроить, дать путёвку в жизнь. Были среди них любимчики, удачные, ловкие, – были и непутёвые, криво скроенные – такие уродились, бывает…

Сын – живой, настоящий, из плоти и крови – рос как травка на обочине. Как сорнячок. Ибо пишущая мать – горе в семье. Хотя нет. До пяти лет она его пестовала, полностью забросила творчество, его называли «мамин хвостик».

Приучила к вредной привычке читать за едой. Иначе не было никакой возможности заставить есть хоть что-нибудь. А так – расположишь за тарелкой книжку и, пока он слушает с открытым ртом, знай забрасывай ложками кашу.

Когда пошёл в школу – пустила в самостоятельное плавание. Но ведь вырос, выучился, женился.

Всё у них не по-человечески. У добрых-то людей свекровь в гостях придирчиво проверяет чистоту у невестки, даёт нагоняй, а здесь роли поменялись. Перед их приходом Лиза бросается наспех делать влажную уборку, как солдат-первогодок.

И всё равно невестка тихонько отдёргивает красивый тюль, которым Лиза маскирует сто лет не мытые окна, и качает головой. Тайком проводит рукой по полке книжного шкафа и выразительно показывает сыну серый палец. Теперь понятно, дорогой, откуда у тебя аллергия и вечные бронхиты. Сын вздыхает и в душе слегка раздражается на обеих женщин: за безалаберность одной и женскую мелочность другой. А может, и не слегка.

Два события: мужа выписывают из больницы, а ещё был звонок из районной библиотеки:

– Уважаемая Елизавета Андреевна! Приглашаем вас на встречу-чаепитие при свечах с поклонниками вашего замечательного творчества. Начало мероприятия в 18.00.

Вот оно, признание! Ирэн прибежала, поздравила, обещала посвятить восходящей звезде стихотворение и возглавить группу поддержки. У неё под складками кофточки уже угадывался животик. Стыдясь и смущаясь, призналась: любимый ради ребёнка готов уйти из семьи. Всё чаще и дольше задерживается у Ирэн, зубная щётка уже поселилась в её ванной!

Подошла к балкону: «Как невыносимо хочется курить!» И вдруг вскрикнула и захлопала в ладоши:

– Да вы живёте в одном доме! Вот же он!

– Кто?

– Отец моего ребёнка! Наверно, ты даже знаешь его чокнутую жену.

Через двор шагал муж, волочил по снегу дорожную сумку на колёсиках. Увидел за шторами силуэт, принял за Лизин и приветственно замахал рукой.

– Знаю. Как облупленную.

На улице мороз, а в библиотеке жарко натоплено, пахло женским потом и парфюмом. Зал был полон, шевелился и тихо гудел: в основном дамы от 16 до 80. Лиза накануне подстриглась и завилась, нарядилась в прозрачную шёлковую блузку и тесную юбочку. Подсмотрела между занавесями: слава Богу, Ирэн нет. А то припёрлась бы мириться с группой поддержки – с неё станется.

Библиотека – старое двухэтажное здание. Дощатая уборная на улице, метрах в двадцати, сортир типа «эм»-«жо». Вот тебе и очаг культуры! Перед мероприятием Лизе не помешает навестить сей прелестный деревянный уголок. Шубу и сапоги надевать не стала, побежала в туфельках.

Тропинка тщательно расчищена, несмотря на сильную метель. Внутри уборной-«скворечника» девочки библиотекари, насколько можно в данных обстоятельствах, создали уют для посетителей. Оклеили обоями в цветочек, между досок воткнули букетики сухих цветов. На гвоздике рулон туалетной бумаги, на резной полочке баллончик с апельсиновым освежителем. Сиденье обложено салфетками.

Снизу задувал настоящий снежный смерч, и Лиза, поджимаясь, подумала, что воспаление обеспечено. Под короткую юбку и тонкий шёлк пробрался холод, вся покрылась гусиными пупырышками. Бегом в тепло!

Дверь не выпустила Лизу. Сквозь щель видно: от порывов ветра опустилась обледенелая щеколда-вертушка. Потрясла – безрезультатно. Длинный гелевый ноготь, которым она пыталась сдвинуть щеколду, сломался. Лиза попала в ловушку.

По программе, первые десять минут ведущие будут рассказывать биографию гостьи и крутить слайды. Потом под аплодисменты выйдет виновница торжества. Но не выйдет. Её станут искать на этажах и не найдут, побегут к такси, на котором она приехала… Итого минут двадцать. К тому времени Лиза в блузке на голое тело околеет от холода, превратится в ледяную статую. Она прислонилась лбом к занозистому серому неструганному дереву и заплакала.

Раздался торопливый скрип женских каблучков. «Ах, Елизавета Андреевна, как неловко получилось, никогда такого не было! Сейчас мы вас отогреем горячим чайком…» Лиза промокнула потёкшие глаза салфеткой, надела улыбку. Она превратит всё в шутку и даже обыграет в свою пользу этот курьёзный случай.
А начнёт выступление так:

– Здравствуйте! Я гусиная пастушка!