Жил-был человек. Жил себе не тужил. С миром и собой дружил. И тут ему поплохело. Стало так плохо, как раньше было хорошо. Тогда он сел и стал думать, что ему делать и как быть. Думал он об этом, а потом встал и направился в больницу.

В больнице пошёл сначала в регистратуру, а потом по рукам. Врачи были разные. Некоторые заставляли открывать рот, другие слушали трубками, тыкали градусниками. Многие трогали человека за разные места. А многие и не трогали, хотя должны были бы трогать. Потом они все шуршали ручками в карточке и врачебной тайнописью писали что-то странными словами.

Когда человек попадал к очередному врачу, тот читал эти тайные буквы, мудро качал головой и приписывал что-то своё. А человек не понимал, что там написано, и очень волновался. Поэтому с ним происходили всякие стрессы и психосоматические тики.

Со стороны казалось, что врачи играют друг с другом в интерактивную игру «передай пациента» со многими уровнями сложности. Полной победой игрока считалась госпитализация пациента.

С годами, бегая по этажам больницы всё медленнее, с одышкой, человек осознавал: что-то идёт не так. Как-то неправильно всё идёт. И однажды, устало остановившись между кардиологией и неврологией, вдруг понял, что совершенно не помнит, зачем сюда пришёл. Как он вообще оказался в этом мире врачей, поликлиник и стационаров.

Попытался узнать в карточке, но не понимал этого языка. А даже если бы и понимал, то не смог бы прочитать триста двадцать семь различных записей.

…Доктор сказал: «Дышите и медленно считайте. До скольки лет досчитаете – столько и проживёте». Я подумал, что доктор шутник. И стал усиленно считать, правда, уже не помню, чем дело кончилось. Уснул.

Проснулся при ярком солнечном свете. Солнечные зайчики отсвечивали от никелированных стоек капельниц. По углам жужжали какие-то хитрые аппараты. Но они не нарушали этого ватного покоя, который втягивал в себя все звуки. Здесь реанимация. Стерильность и тишина. Покой и люди. Четыре кровати по углам. Четыре неподвижных тела. Одно – моё.

Как же хочется иногда почесать нос. Всё бы отдал за то, чтобы почесать нос именно сейчас. Пытался поднести к носу руку – не вышло. Почему-то не могу ни встать, ни сесть, ни повернуться.

Каждые три часа заходит неулыбчивая сестра, ставит капельницу и градусник. Внимательно смотрит в глаза и уходит. Или не смотрит. Проваливаюсь. Постоянно проваливаюсь куда-то и выныриваю. Иногда кажется, что с кем-то говорю. Может, сам с собой. Хочется и не можется.

На вторые сутки в реанимации я понял, почему тело и душа разделены. Тело есть темница души и мысли, если оно неподвижно. Казалось бы, разорвал бы оболочку и ринулся в мир. Но не могу ринуться даже в туалет.

Ночью проснулся от шума и беготни. При дежурном освещении суетились врачи – молча и сосредоточенно. Утром кровать моего соседа слева радовала своей чистотой и белизной.

На четвёртые сутки я стал разговаривать вслух. Правда, оказалось, не с кем. Впрочем, сестра приносит уже по две капельницы и иногда говорит со мной. Приходил весёлый доктор. Сказал, что очень рад меня видеть. И ему хочется, чтобы я оставался у них подольше. Наказал, чтобы я без его разрешения никуда не уходил. А куда ж я уйду?

На кровати слева уже третий день новый молчаливый сосед. Шум. Суета. Перезвон стекла и железа. Скрип каталки. Утром – белизна кровати напротив.

На десятый день мысль мечется в голове как в клетке. И хотя я разговариваю с людьми, но они отделены от меня какой-то незримой стеной. И я понимаю, что начинаю бояться. Я – человек действия, но ничего не могу изменить в данной ситуации. Со страхом ожидаю каждой следующей ночи.

Каждую последующую ночь я лежу с открытыми глазами. И караулю утро. Нет. Сегодня не ко мне. Сегодня опять мимо. Эта нескончаемая рулетка сверлит мозг и хочется закончить всё – признать, что и ты уйдёшь вслед за остальными. И только апатично наблюдать. И вот наконец утро. Утром у нас, как правило, не уходят без спроса.

…Сегодня у меня появился замечательный сосед – удивительный ребёнок лет пяти. Когда он в сознании, то почти не плачет, а улыбается и что-то лопочет. Или лежит и вдруг начинает смеяться. Ночью к нему два раза прибегали врачи. Утром я с радостью слышал тихий и слабый смех. С этого дня я понял, что появилась ещё одна константа в моей палате. Теперь нас двое. И мы чем-то связаны. И страх начал уходить. Постепенно.

Страх начал уходить, а я начал ходить. На двадцатый день. Немного. По чуть-чуть. Доктор навещал меня почаще. А сестра стала улыбаться и шутить со мной. Вскоре меня перевели из реанимации в интенсивную. Когда я переезжал, то оставлял надежду и того мальчишку, который помог мне выбраться из этого ужасного покоя.

Спустя неделю ко мне в палату пришла та неулыбчивая медсестра. Она принесла снимки. Я был рад ей как родному человеку и спросил, как там мальчик.

И вот зачем я спросил?..