Встретила на рынке троюродную тётку, она торгует там молоком. Не очень приятная женщина, если честно. Бухала по молодости, но годам к сорока родня её закодировала. Завели они с мужем хозяйство, скотину – мол, внуков надо кормить и учить. Хотя у внуков есть родители, и они живут благополучно. Зашёл разговор обо мне.

Собственно история. Мама после долгих лет вдовства – муж погиб, когда младшая ещё в школу не ходила, – познакомилась с мужчиной, тоже ранним вдовцом. Нашли много общих интересов. Около двух лет общались на гостевой основе. Но тут случился ковид, и после месячной совместной самоизоляции под одной крышей они решили, что вполне могут жить вместе. Собрались расписаться. И это уже вызвало негативную реакцию дочерей.

Фёдор рос добрым мальчиком, заботливым. Научился шить ещё в девятом классе и шил себе и друзьям брюки на её швейной машинке. Отец над ним подшучивал: «Портным будешь». Отслужил в армии, потом, как и многие ребята с их улицы, пошёл работать на стройку. Там у него появился друг Генка. Побывал Фёдор у него дома и сразу прикипел к его сестре Лене.

Куда подевался отец Ларисы, я не знала. Одноклассница однажды сказала, что родители развелись, и больше мы к этой теме не возвращались. Баба Катя билась как рыба об лёд, всеми силами стараясь дать детям хорошее образование, как говорится, вывести в люди. Лёня и Лариса поступили в техникум, Оля – в ПТУ, а Света решила не заморачиваться и выскочила замуж. Правда, семейная жизнь не задалась – год спустя вернулась к матери. Да не одна, а с дочкой Верочкой.

Оксана поначалу не поняла, чего они припёрлись и к чему эти расспросы по «кацапiв та жидiв» с намёками, что пора и в родное село возвращаться… Пыталась сказать, что ей ещё два года в институте учиться, – так не понимают и в ответ только одно: как можно так долго жить среди москалей? Сказала про образование, так фыркают в ответ: зачем оно дивчине за двадцать? Налилась – лопнет вот-вот, замуж пора, детей рожать…

Деваться некуда, и баба Вера скрепя сердце согласилась переехать из своей деревеньки в городскую квартиру. Она чувствовала, что уезжает навсегда, и от этого ей особенно больно было расставаться с родными местами – со старым, но таким душевным и надёжным домом, где она поселилась, выйдя замуж, и где провела всю жизнь, с садом, где вместе с мужем сажали яблони и вишни, с родником за околицей, который выкопал и обустроил трудолюбивый муж…

Получается, что за пять лет учёбы я пробежал минимум пятьдесят десятикилометровых кроссов! Зачётному мероприятию ежегодно предшествовали как минимум три курсовых собрания, где нам настойчиво, убедительно, нежно, а порой и зловеще внушали, что мы должны выложиться, не подвести, не посрамить, не ударить лицом, не сойти с дистанции и, не дай бог, дистанцию не срезать, и множество прочих «не», «не», «не»… Получается, что лыжи в душе юного отпрыска ассоциировались даже не с физическими нагрузками, а с запугиванием, принуждением, угрозами.

Я была запуганным безответным существом. Натерпелась всякого. В 15 лет сбежала к бабушке, папиной маме. Нашла свою мать, она жила в другом районе с новой семьёй и тремя детьми. Тогда и узнала, что у меня есть две сестры и брат. Только нашла я её зря, меня там никто не ждал, и никто мне не обрадовался. Как оказалось, примерно в это же время мать разыскал ещё один мой брат, старший. Его она тоже бросила, ещё прежде меня. Мы с ним подумали и решили жить, как жили раньше, а мать оставить в покое. Он уже был взрослый, самостоятельный, а я вернулась к бабушке.

У Любы всегда много посетительниц – чаёвничают, грызут карамельки, стрекочут. Обычно женские клубы образуются в парикмахерских, но там не рассказывают таких захватывающих историй. Вообще, нынче дешевле купить новую вещь, нежели реставрировать старую. Но у Любы копеечные расценки. Пришить пуговицу с петелькой – сорок рублей, вставить «молнию» – сто. Заказов много, приходится брать работу на дом. Голова свободна, и она пристрастилась слушать детективные истории.

Лена и Алексей стояли перед ней, уставшие после длинного насыщенного дня – роспись назначили на десять часов утра. Потом они с друзьями катались по городу, фотографировались у памятников и с пяти до одиннадцати вечера праздновали в кафе. И вот наконец приехали домой, мечтая сесть на кухне, вытянуть ноги, не торопясь поесть и попить горячего чая. Но путь на кухню преградила свекровь, заявившая, что питаться они будут отдельно. Особенно потрясло Лену, что в коротком перечне общих продуктов числилась даже вода.

Если я или муж не откликались на её просьбы помочь по хозяйству – а помогать ей требовалось каждые выходные, невзирая на то, что у нас маленькие дети, – мама обижалась, не разговаривала с нами. Но это же мама, так что я первая возобновляла общение. Помню, во время одного из конфликтов она, сидя за столом, вдруг закрыла лицо руками, словно готовясь зарыдать. Я подошла и обняла её со словами...

Немолодая, но и не очень старая женщина в пижаме с пандой сидела в кресле и задумчиво смотрела в окно. Там, в ранних зимних сумерках, тепло и разноцветно светились окошки соседних домов, многие из них уже были украшены новогодними гирляндами. Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату заглянула Надя.

– Мамочка, ты в окошко смотришь? – ласково спросила дочь.