Всё произошло, если мне не изменяет память, в 1999 году, в декабре. Точно! Ещё были какие-то туманные выборы в Думу, и у меня (наверное, в результате выборов) сдох хомяк Борька, который очень любил пиво и грызть винные пробки – замечу, исключительно итальянские. А сдох он, как сейчас помню, на католическое Рождество. По телеку ещё передавали из Ватикана, как папа Войтыла, родом из недружественной Польши, произносил благословение Urbi et Orbi.

А через пару дней, то есть, выходит, числа 26–27 декабря, всё это и свершилось.

Только сейчас я осознал символику происходившего. Пройдёт ещё несколько дней, и Ельцин, отрекаясь, пустит свою знаменитую ртутно-янтарную слезу, назначит сами знаете кого, и настанет новая эпоха. Итак.

Числа 26–27 декабря раздался телефонный звонок.

– Владимир Станиславович?
– Так точно.
– Здравствуйте.
– Здравия желаю.

Пауза.

– Меня зовут Эрнест Сигизмундович Кох.
– Очень приятно.
– Аналогично. Я представляю Московский филиал фонда Сороса. Не хотели бы вы принять участие в заседании экспертной комиссии завтра в одиннадцать ноль-ноль?
– У меня вообще-то зачёт в МГУ, в тринадцать ноль-ноль.
– Заседание продлится не больше часа. Тема – распределение грантов между университетами Российской Федерации. Оплата двести долларов. Мы читали ваши работы, вы нам подходите, это ваш профиль. Культурология и всё такое. Итак?
– Как прикажете.
– Диктую адрес. Будете?
– Так точно.

Пауза.

– Вольно, Владимир Станиславович.
– Разрешите идти.
– Идите.

Ровно в 11.00 я был по назначенному адресу. Где-то на набережной Яузы. Комната как комната. На стенах портреты каких-то иностранных старичков, я узнал только Сороса, Клинтона и Рейгана. Клинтон, конечно, был тогда ещё не старик, но, кажется, из них всех – он один. Да, ещё Ельцин. Выражение лица – как у стремительно истребляемого изюбря.

Круглый бежевый стол, за ним человек десять. Мне указали на мой стул, выдали бейджик с погонялом. Я сел. Кивнул всем разом, мне тоже все разом кивнули.

Неловко как-то… Все в пиджаках с галстуками, а я в старом свитере цвета молодой крапивы. И с лицом цвета старой газеты.

Один из восседавших за столом – я вгляделся в бейджик – Эрнест Сигизмундович Кох, генеральный менеджер экспертной комиссии по распределению грантов Московского филиала фонда Сороса.

Кох сказал:
– Итак, господа, у нас на повестке один вопрос – голосование о присуждении гранта. На него претендуют две организации: омский вуз – я не имею права, господа, как нам диктует инструкция по распределению грантов, полностью назвать учебное заведение – и вуз томский. Омский и томский, разница в одну буква. В этом что-то есть, господа, не правда ли?

Господа улыбнулись понимающе, поглаживая ладошками многообещающий в финансовом отношении стол.

– Тема проекта, – продолжил Кох, – предлагаемая омским вузом, следующая… Кстати сказать, сумма гранта – триста тысяч долларов.
– М-м-м, – господа понимающе погладили подбородки.
– Проект Омска – «Тема прав человека в свободной российской культуре». По-моему, замечательно.
– Чудесная тема, – решительно отчеканил седой желтолицый мужчина в голубом пиджаке, розовой рубашке и зелёном галстуке. – Очень хорошая тема.

Я попытался вглядеться в бейджик, но безуспешно.

– Да, – поддержал Кох, который был в тёмно-сером костюме, светло-серой рубашке и просто сером галстуке. – Теперь Томск. Он предлагает нам следующее: «Тема человеческого достоинства в современной русской культуре».
– Нет, господа, нет, это не то, – поморщился мужчина в сиреневом пиджаке (галстук тоже сиреневый, рубашка белая). – «Достоинство» – от слова «стоить». Что это такое? Нехорошо. В этом есть что-то, прошу прощения, продажное.

Несколько голосов поддержали:
– Да, да, да!
– И потом, – продолжил сиреневый, – что значит «русский»? «Российский», как предлагает Омск, – я понимаю. Что за томский шовинизм? Ха-ха-ха!
– Да-да-да!

Сиреневый:
– «Права человека» и «достоинство человека» – это, извините, как небо и земля.
– Да-да-да!

Снова Сиреневый:
– Надо смотреть шире, с точки зрения общечеловеческих ценностей…
– Поздравляю! – поднял руку некто лазоревоносый во всём белом.

Далее пошли реплики:
– Надо вообще мыслить масштабнее…
– Мультикультурно, наконец…
– «Русское достоинство» – что это за папуасский престиж, понимаете…
– Ха-ха-ха!
– «Зулусская Правда».
– Ха-ха-ха!
– И потом, Омск ближе, чем Томск, туда лететь дешевле.
– Ха-ха-ха!
– А вы что думаете, Владимир Станиславович? – вдруг спросил меня Кох.

Я растерялся.

– Мне бы посмотреть программы проектов.
– Это потом, это потом, при случае. Итак, господа, что решаем?
– Омск!
– Омск!
– Омск, конечно!
– Оф корс, Омск!
– И потом, господа: «Омск» короче, чем «Томск». На одну букву. А краткость – сестра таланта.
– Ха-ха-ха!
– Голосуем, – вбил осиновый кол в дискуссию Кох. – Кто за?

Все подняли руки, кроме меня.
– Кто против? Никого. Кто воздержался?

Я робко поднял вспотевшую ладошку.

– Один. Подводим итоги: десять за, против – нет, воздержавшихся – один. Поздравляю вас, господа, с концом нашего трудоёмкого мероприятия. Вы не устали, господа?
– Нет-нет-нет! Ха-ха-ха!

На выходе мне выдали-таки конверт, в нём было двести долларов. Я чуть не сказал, отдав честь: «Служу Соросу!» Я был так подавлен, что мог бы. Легко.

Больше меня в Московский фонд Сороса никогда не приглашали.