Но тут внук «просёк фишку», что если начать кряхтеть и хныкать, то бабки тут же хватают на руки и начинают всячески развлекать, только что лезгинку не танцуют. Всякие погремушки, шуршалки и гремелки уже были неинтересны. Вечерело. Кое-как смогли попить по очереди чай. Потому что заполошно носились вокруг него. Меняли подгузники, мыли попу, раза три с горем пополам переодели.

Жильцы стали привыкать к бабушке и здороваться. Многие звали по отчеству – Макаровна. И шептались о том, что старушка попрошайничает у магазина, который занимает первый этаж дома с другой стороны, а тут, на лавочке, отдыхает. Макаровна обычно стояла у кустов напротив входа в продуктовый сетевик.

К пенсии мужик совсем одурел, пил безбожно, опустился до предела. В штаны надует и валяется под забором. Придёт среди ночи – то орёт, то драться лезет: «Ты проститутка, всю жизнь меня позоришь!» Дети – её дочка и их общий сын – уже взрослые, хорошо устроились финансово, купили матери отдельный домик. Она барыней зажила, сама себе хозяйка. Никто не третирует, тишина, покой и чистота в доме. Не помню уж, развелись или просто разъехались.

Чуда не произошло. В 2014 году случился рецидив опухоли. Снова операция, реанимация и… Тогда же в Киеве победил Майдан. На несколько моих писем Оксана не ответила, но совершенно неожиданно написала спустя год: «У меня всё плохо. Надежды никакой. В выздоровление не верю. Мне хуже уже не по дням, а по часам. Голова раскалывается от боли. Лекарства не действуют. В больницу не берут. Боюсь за дочь – ей всего десять лет.

На поминках коллеги решили – будем помогать Виктории и её бабушке, Катиной маме, которая забрала внучку к себе. Вскладчину покупали электронику, наряды, иногда водили девочку в кино, выбирались с ней на природу. Рано осиротев, Вика росла замкнутой и робкой. Отношения с ровесниками у неё не складывались, с бабушкой тоже.

Наше законодательство не защищает от домашнего насилия. Более того, оно вообще скинуло с себя ответственность, сделав это преступление административным. Был у нас участковый с очень неприличной фамилией. Его все домашние тираны боялись как огня. Пришёл он однажды к нам после очередного сеанса маминого «воспитания». Я участкового первый раз в жизни видела и методов его не знала. Он махом оценил обстановку, увидев меня на костылях.

Прошло три дня, и по совету тёти я устроилась работать в садоводческий опорный пункт имени Лисавенко. Сам директор сказал: будешь хорошо работать – через неделю получишь квартиру. О, какое счастье – квартира! Отработала день в поле, куда меня привезла бригадирша тётя Руфа. Там надо было на маленьких саженцах обрывать нижние листочки, так называемую дикую поросль.

Начало у него подскакивать давление. Сама от этого страдаю, знаю, как паршиво себя чувствуешь в подобном состоянии. К врачу не затащила, но лекцию о последствиях прочитала проникновенно – начал пить таблетки, назначенные мною. Но ровно до тех пор, как полегчало. И мои дальнейшие увещевания, что эти таблетки – пожизненно, прошли мимо ушей. Для него ежедневный приём лекарств – признак дряхлости и старости, он не может принять тот факт, что стареет.

...И вот в этой поездке уже всё сложилось так, что мы десять лет вместе. Уже мне даже не подруга, а скорее младшая сестра. Которая порой бесит, но жизни без неё не представляешь. Просто, как кошка, вошла в нашу жизнь. Мужа моего называет батькой – по возрасту он ей годится в отцы. Своего отца она не знала почти до тридцати лет, да и познакомились, только когда он тяжело заболел и вспомнил, что у него, оказывается, есть ещё одна дочь, неофициальная.

Надо сказать, отношения с женщинами у него какие-то нестабильные. Пока был студентом, появлялись всякие девчонки. Потом, лет с 25, он начал жить с девушкой-спортсменкой, которой едва-едва исполнилось 18. Для нас она была маленькой, но как-то всё же смогла влиться в компанию, где уже были две семьи и Саша. Она лёгкая в общении. С Сашей они лет шесть назад расстались: ему стали нужны семья и ребёнок.

Давно прочитала интервью с женой какого-то космонавта. Её спросили, за что она любит своих детей, она ответила: одного – за то-то, другого – за то-то. Помню, поразилась. Я своих полюбила просто за то, что они мои. Но к безусловной любви всё равно прилагаются оттенки – дети же все разные. Если к одному, работящему и целеустремлённому, – это восхищение, то к другому, неприспособленному, – желание защитить, уберечь.

Когда молод и здоров, то кажется – всё нипочём. Не осознаёт человек масштаб вреда от хронического стресса. А потом, в 58 лет, ты вдруг полная развалина. Мне не хочется обсуждать медицинские подробности близкого мне человека. Я просто привела пример последствий долготерпения, а по сути – преступного потакания распущенности. Преступного по отношению к себе самой. Голова трястись начала ещё в браке. Просто это было не очень заметно.