А потом пришло новое горе: папа уснул и не проснулся. Сердце. Похоронили его, и мы остались с дочерью вдвоём. Зато бывший с тех пор перестал доставать, уже месяц не появлялся, дал передышку. Но вдруг нам звонят родственники с его стороны и сообщают, что бывший скоропостижно скончался. Его, видимо, сильно избили, поэтому хоронили в закрытом гробу.

Забрал женщину по адресу, повёз на старое кладбище, где уже давно никого не хоронят. Женщина попросила подождать и с большой сумкой ушла на погост. Её не было около десяти минут. Но вернулась не одна – с ней шагал невысокий человек, похожий на ребёнка. Таксист даже подумал, не достать ли ему детское кресло из багажника. Но когда парочка приблизилась к машине, «ребёнок» выглядел уже повыше и ростом смахивал на подростка. Женщина открыла дверь, спутник проскользнул вперёд, затем с сумкой погрузилась она сама.

Теперь времена иные. В монастырях проведён интернет, в кельях стоят компьютеры, а монахи, кому по долгу службы положено общаться с миром, больше не имеют нужды выспрашивать мирян о новостях, у них есть смартфоны. И не только у них, у послушников тоже. Некоторые иноки живут в полном комфорте, даже выезжают в отпуск. По благословению настоятеля, конечно, но всё же это как-то странно – отдохнуть от Христа, Богородицы, святых…

Когда я немного подросла и начала сознательно ходить в храм, меня снова заинтересовал вопрос – почему Церковь запрещает верующим играть в карты. Понятное дело, проблема здесь скрывалась не только в грехе азартных игр и страсти к «бесу зелёного сукна», когда человек может продуть целое состояние за партией в покер. Тут явно скрывалось что-то ещё. За разъяснениями я обратилась к знакомому священнику.

Захожу в фойе, а там никого нет, кроме двух цыганок, молодой и старой, и цыгана среднего возраста. Видимо, это и есть продавцы. Молодая цыганка, едва завидев меня, радостно пригласила в соседний зал смотреть на товар, попутно сообщая, что сделают очень хорошую скидку как первому покупателю. Должна отметить, что у меня исторически не складываются отношения с представителями этой народности.

Когда училась в университете, ехала утром на лекции в автобусе, а он неожиданно сломался. Салон переполнен людьми. Пассажиры бросились к выходу, побежали на посадку к другому подъехавшему автобусу. Понятно, что мне, человеку малоподвижному, передвигающемуся на костылях, никак не светило нормально выбраться и сесть в подоспевший транспорт. А ждать следующего негде – кругом лес. Ситуация патовая.

Красивая, статная, глаза лучились добротой, зеленовато-голубые. Даже я её помню. Меня, маленькую, бабушка водила к этой знахарке, потому что я мучилась головными болями. И вот рассказывают – подует знахарка, пошепчет, и всё у детей проходит. А ещё она сглаз снимала. Если корова прихрамывать начнёт или доиться перестанет – ту женщину вызывали как скорую помощь.

Пусть успокоятся и живут дальше мирно. И они, и бабушка любят ребёнка, желают ему добра. Бабушка поступила по своему разумению, родители – по своему. Это главное. А если рассорятся, кому от этого хорошо? Точно не мальчику. Мало того что родители развелись, так ещё и с бабушкой «разведут». Вот тут точно не христианский Бог виноват, а гордыня людская.

На войне мужа Натальи убили, и она снова перебралась на малую родину, в Костромскую область. Её направили в дальний колхоз на Вохму, куда Макар телят не гонял. Как сама тётка Наталья горько шутила, из одного дырявого лаптя угодила в другой. Зато она набралась в Заонежье всякого такого, о чём в Костроме и не слыхивали.

Да и некуда им было съезжать. Сын перебрался на соседнюю станцию, устроился в леспромхоз. Там дали небольшую комнату, двенадцать квадратов, камаринского не спляшешь. С новым жильём у стариков затягивалось. Начальство сначала обещало, потом изворачивалось, а потом и вовсе перестало говорить что-либо конкретное. Влас Силыч собирал справки, обивал пороги, но вскоре плюнул на это дело.

Ещё в детском саду я запомнила, что мальчик из нашей группы уехал с родителями в другой город. Почему-то избирательная детская память зафиксировала этот факт, как и название города. Самое интересное, я увидела этого мальчика в том городе спустя двадцать лет и невероятным образом сразу же его узнала. Но не подошла.

Посёлок – настоящая глухомань, туда дважды в неделю бегал из райцентра задрипанный пазик. За посёлком все дороги кончались, простиралась лишь тайга, которую прорезали промысловые тропы и горные реки с бешеной стремниной. В восточных районах Иркутской области много бурятов. Когда-то их семьи жили традиционным укладом, но с годами полностью переняли привычки русских.